[indent]  [indent] отцы и дети: зарисовка семьи макнейр-трембле

[indent] эдвард — их первый маяк.

когда эверетт впервые взял на руки этого крошечного, сморщенного комочка, в груди у него разорвалось что-то ледяное и зацвело теплом. этот ребенок был воплощенным чудом и вечным напоминанием. каждая бессонная ночь у его кроватки, каждая бутылочка, приготовленная дрожащими от усталости руками, была не тяжким бременем, а священным таинством. эдвард был их общим полем битвы и первой победой. в нем эверетт видел отражение собственной настороженной тишины, но смягченное солнечным светом эрис. он рос, и в его дерзкой улыбке, в том, как он закатывал глаза на скучные, по его мнению, семейные ужины, эверетт с удивлением узнавал... не себя, а ту свободу, которой ему самому так не хватало. эдвард никогда не боялся громко хотеть. его увлечение модой, его беглый французский, его флирты — все это было ярко, открыто, немного вызывающе. «он твой, — иногда с усмешкой говорила эрис, наблюдая, как сын часами выбирает галстук. — твоя упрямая целеустремленность, только направленная не на зелья, а на покрой пиджака.» эверетт гордился им безумно. гордился его амбициями, его связью и похожестью с матерью. но иногда, глядя, как тот легко тратит деньги, купленные отцовскими ночными дежурствами, в душе шевелилась старая, знакомая горечь. он не знает. не знает цены этому дому, этой еде, этой «скучной» стабильности. и эверетт молился, чтобы он никогда и не узнал. чтобы его самый большой проблемой оставался выбор между шелком и кашемиром.

[indent] близнецы — дитя другого времени.

габриэль и жозефина родились уже тогда, когда земля под ногами стала прочной. они не слышали скрипа голодных половиц, не видели, как отец возвращается домой с пустым взглядом, пахнущим антисептиком и отчаянием. они родились в роскоши уверенности. и эверетт с эрис сознательно дали им это — дали то, чего были лишены сами. но покой, как выяснилось, порождал своих демонов. жозефина их принцесса. та, что смотрела на отца глазами, полными безраздельного обожания. для нее эверетт был не главным целителем, а папой, который мог починить сломанную куклу, подбросить в воздух так высоко, что захватывало дух, и понять без слов. он чувствовал ее отдаление от эрис. слышал их споры о платьях, о часах возвращения, о «старомодных понятиях». эрис видела в ней ветреность и легкомыслие, а эверетт… эверетт чувствовал в ней бурю. ту самую внутреннюю бурю, что кипела когда-то в нем, только вырывающуюся наружу не книгами и тишиной, а ярким лаком на ногтях и вызывающим смехом. но была и другая тревога. та, что пряталась за ее слишком частыми визитами в его кабинет «просто поболтать», за ее цепкими объятиями, в которых была не только детская нежность, но и отчаянная, невысказанная потребность в спасении. он, мастер ментальной защиты, чувствовал дисгармонию в ее душе, но не мог найти источник. она не пускала. и он, давший клятву никогда не вламываться в чужой разум силой, ждал. с тревогой, грозящей перерасти в панику. а габриэль... мягкий бунтарь. его сердце было открыто миру, но ядро личности — неуловимо. он мог с одинаковым энтузиазмом помогать эрис в саду и спорить с эвереттом о несправедливости устоявшихся правил в магическом мире. он был мостом между родителями. но в его глазах, когда он смотрел на жозефину, эверетт улавливал то же самое, что видел когда-то в глазах деметриуса, глядящего на уолдена: слепую, тотальную преданность. только в случае деметриуса это было преданностью идее, а в габриэле — преданностью человеку. это пугало. потому что эверетт знал, на что способна такая преданность.

[indent] их родительство — вечный диалог и вечная война.

поздним вечером, когда дети расходились по комнатам, они оставались вдвоем. эрис, с кружкой чая в руках, смотрела в окно на темный сад.

— эдвард хочет поехать в париж на стажировку к моему старому мастеру, — говорила она. — горжусь. и боюсь. он так легко парит, что кажется, ветер может его унести.

— он прочнее, чем кажется, — отвечал эверетт, массажируя виски. — в нем твоя упругость. и мое... упрямство.

— а жозефина? — голос эрис звучал устало. — она от меня отгораживается. говорит, что я ее не понимаю. может, и правда не понимаю. она другая.

— она запуталась, — тихо говорил эверетт. — и в этом запутывании есть что-то... темное. я чувствую.

— габриэль знает что-то, — вдруг говорила эрис с материнской интуицией, острой как бритва. — он покрывает ее. они что-то скрывают.

тишина повисала тяжелым покрывалом. они обменивались взглядами — двумя опытными целителями, диагностирующими невидимую, но опасную болезнь в самом сердце своего дома.

— мы дали им все, — шептал эверетт, сжимая руку жены. — кроме, может быть, нашего прошлого голода. и теперь они боятся нашего осуждения больше, чем мы боялись гнева своих отцов.

— мы не осудим, — твердо говорила эрис. — мы никогда. но они должны нам доверять.

и в этом был главный парадокс. они выстроили дом без страха, а теперь их дети боялись разрушить его своим несовершенством. эверетт смотрел на портрет семьи, где все улыбались, и видел за улыбками эдварда — легкомысленную неуязвимость, за взглядом жозефины — мольбу, за спокойствием габриэля — готовность к шторму.

• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •
дополнительно: да - да, эта наша с @eris macnair заявка на наших чудесных детей, которых мы успешно делаем еще с последнего курса обучения! мы просто не могли не написать наших чад, с которыми очень хотим воплотить семейную драму в жизнь. мы играем неспешно, чаще по настроению, от 3-5 к символов и лапслоком; вас не ограничиваем и обещаем любить и защищать, слать мемасики в тг и общаться в чатик (опционально, но необязательно). собой не ограничиваем, просим не пропадать. внешность опциональна, но лучше обсудить варианты заранее! если вы правильно поняли, то эдвард пойдет по стопам матери, а между близнецами мы предполагали инцест, на фоне которого вспыхнет конфликт в семье (вариабельно).. также кого - то можно отправить в радикалы и все такое! в общем приходите в гостевую, там вас словим мы с эрис и утащим в берлогу! мы не кусаемся